Имя Лебезятникова появляется на первых же страницах романа — в пьяной, униженной и патетической исповеди Мармеладова. Мармеладов рассказывает о Лебезятникове, не понимая толком, что он собой представляет, не имея достаточно ясных представлений о дифференциации общественных направлений. Мармеладов хватается только за кончики фактов, но факты эти характеризуют Лебезятникова весьма не лестно.
Сердце у него было довольно мягкое, но речь весьма самоуверенная, а иной раз чрезвычайно даже заносчивая,— что, в сравнении с фигуркой его, почти всегда выходило смешно». Андрей Семенович «был глуповат». «Это был один из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат».
По словам самого Достоевского, Лебезятников принадлежал не к породе Базаровых, а к породе Кукшиных. Он был из числа вульгаризаторов, а не из
последователей, исповедовавших идеи направления в их полноценном содержании.
Достоевский подчеркнуто отделяет Лебезятникова от основных кадров движения, если выразиться современным языком. Лебезятников все знал понаслышке, с третьего голоса. Да и то, что слышал или даже читал, понять не мог и, естественно, не мог и выразить членораздельно.
Лебезятников, как прямо говорится о нем в романе, «и дела-то своего пропагандного, может, не знает порядочно, потому что-то уж слишком сбивается...». Лебезятников вносил в «пропагандное дело» свою природную глупость — он приписывал Лужину готовность способствовать будущему и скорому устройству новой «коммуны», он полагал, что Дунечка с первого-же месяца брака заведет любовников, не будет крестить детей и Проч. и проч. Он постоянно сбивается, путается — и «уж куда ему было быть обличителем».
Лебезятников был задуман не только как пародия. О серьезности намерений писателя свидетельствует важное изменение в характеристике типа, внесенное в роман . по сравнению с журнальной полемикой 1862—1863 годов. Тогда, три года тому назад, Достоевский обвинил «дохленьких недоносков» и недоучек нигилизма в корысти, в карьеризме, в свисте из-за «хлеба», он придумал им кличку «хлебных свистунов». Сейчас, после поражения, когда жизнь показала, что приверженность к левому лагерю приносит только бичи и скорпионы, он отмечает, что Лебезятников был «нигилистом» по убеждению, по страсти. Жил Лебезятников в аккуратной бедности, у него «никогда почти не было денег», никаких «хлебных» результатов увлечение «нигилизмом» ему не принесло.
В Лебезятникове Достоевский хотел дать сатиру на «нигилизм» и «нигилистов», но постоянно сбивается на карикатуру, притом довольно поверхностную. Лебезятников постоянно, ни к селу и ни к городу, употребляет слова «протест», «протестовать», он жалеет, что его отец и мать умерли, а то он бы «их огрел протестом!», он уверяет, что в будущем обществе роль женщины будет та самая, которая теперь выпала на долю Сонечки Мар-меладовой, и что именно с этой своей «подготовкой» она и должна вступить в коммуну.
Достоевский теряет свободу художественного воображения. Все, что он вкладывает в уста Лебезятникова, Мужчина оскорбляет Женщину неравенством, если целует у псе руку... Об ассоциациях рабочих во Франции она тоже слушала внимательно. Теперь я толкую ей вопрос свободного входа в комнаты в будущем обществе... имеет ли право член коммуны входить к другому члену и комнату, к мужчине или женщине, во всякое время... Ну и решено, что имеет...».
Лебезятников ко всему прочему бестактен. Он не замечает, что пошлые его разговоры никак не вяжутся с благородным и трагическим образом Сони. Лебезятников парирует это набившее оскомину зубоскальство, бессмысленно утрирующее черточку из ..Что делать?», с комически-деревянным жаром, зацепляя заодно и систему Фурье. «Тьфу!— восклицает он.— Я несколько раз утверждал, что весь этот вопрос возможно излагать новичкам не иначе как в самом конце, когда уж он убежден в системе, когда уж развит и направлен человек. Да и что, скажите, пожалуйста, что вы находите такого постыдного и презренного хоть бы в помойных ямах? Я первый, я, готов вычистить какие хотите помойные ямы! Тут даже нет никакого самопожертвования! (У Фурье эти работы выполняют когорты самоотверженных) Тут просто работа, благородная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой и уже гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее!.. Все, что полезно человечеству, то и благородно! Я понимаю только одно слово: полезное! Хихикайте как вам угодно, а это так!»