Бодлер называл себя «денди», подчеркивая таким образом собственную противоположность всему тривиальному и застывшему. "Буржуазия" (т.е. прозаичные люди) для него отождествлялась с противным сознанием Авеля, который благоденствует за жизнь, но становится "удобрением" после смерти. В поэзии "Авель и Каин", которую часто публикуют под заголовком "Восстание" (1848), в которой явным образом прослидковуеться "байронический" мотив несогласия из божественным свитоустроем, поэт противопоставляет сытых и тупоголовых Авелив голодным и одиноким Каинам, "бездомным на земле". Но именно Каины способные "восстать из праха" и изменить мир. Правда, ужас поэзии Бодлера заключается в том, что, призывая мир к восстанию, он, в отличие от Байрона, в целесообразность восстания не верит, считая мир безнадежно лживым и не достойным ожиданий.

полная версия текста...

В прозаичной поэзии, названной английской "Куда угодно - только подальше от этого мира", Бодлер сравнивает поиски счастья с суетой пациентов, которые лежат в одной палате. Каждый из них стремится занять кровать немного лучше, и это не делает больных здоровыми, и вырваться из тоскливой атмосферы больницы они все одно не могут.

полная версия текста...

З далекої далечіні, через простір сторіч доносяться до нас голосу, у яких звуЧи ть трепетна любов до рідної Російської землі. У геніальній древній поемі “Слово об полицю Игореве” Російська земля усвідомлюється як щось єдине, як надбання народу, що йде від одного кореня, незважаюЧи на усобици й існування різних князівств. Душу автора “Слова...”, дотепер, на жаль, безіменного, нерозривна з рідними просторами й туманами южнорусских пагорбів і степових роздоль. Природа живе й дихає в “Слові...” заодно з людиною, виступає разом з воїнами-русичами, що перегородили “великі поля червленими щитами”.

полная версия текста...

Юность Жюля Верна промелькнула в 40-и года XIX ст. Это было непростое время для многих стран Европы - время буржуазных революций. Взорвалась революция и в Франции. Буржуазия, воспользовавшись из победы народа, сделала попытку отобрать в трудящихся завоеванные ими права. Парижские рабочие подняли восстание, но правительственные войска потопили его в море крови. Луи Наполеон, душитель республики, в декабре 1851 года назвал себя "Императором французов Наполеоном III".

полная версия текста...

Вершиной развития итальянского классического сонета есть творчество Франческо Петрарки (1304-1374). Поэт канонизировал классическую форму сонета, который достал название петраркивського или итальянского. В нем первые восемь строк (октава) рифмуются по схеме аььа аььа, а последние шесть (секстет) - по схеме вгдд вгд или вгв гвг или будьякою их модификацией. Петрарци принадлежит сборник "Канцон'ере" ("Книга песен"), италомовний произведение, которое состоит из двух частей: "На жизнь донны Лауры" (17 сонетов) и "Насмерть донны Лауры" (90 сонетов). Красоту Лауры (в переводе - золотое волося, лавр, приятное дыхание) Петрарка сравнивал со звездами, жемчугом и цветами. Образ Лауры, который прошел сквозь возрасты, напоминает красотой Мадонну.

полная версия текста...

Протеизм, как мировоззрение «начала века», имеет много общего с авангардом начала XX века: обращенность в будущее, экспериментальная установка, открытость новому, прогностика и футурология, жанр манифеста. Но на фоне этого сходства еще яснее различия. Авангард – это, буквально, «передовой отряд», который выдвинулся далеко вперед и ведет за собой «отстающие массы» или даже дерзко отрывается от них на пути к дальней цели. Протеизм – это осознание своей младенческой новизны, незрелости, инфантильности, далеко отодвинутой от будущего, от развитых форм того же явления. Протеизм уже обладает достаточным историческим опытом, чтобы поставить себя на место: не в отдаленное будущее, а в отдаленное прошлое того будущего, которое он предвосхищает, – не в авангард, а в арьергард тех явлений, которые он предваряет и которые вскоре превратят его в архивный слой, в «задник» истории.

полная версия текста...

Обращение к современной литературе всегда содержит в себе некоторую опасность: ведь мы прикасаемся к совсем «горячему» материалу, пытаемся анализировать произведения, от создания которых нас отделяют не века, годы и десятилетия, а всего лишь месяцы; эта литература существует в режиме «здесь» и «сейчас». Поэтому все теоретические выкладки носят лишь приблизительный характер, время все расставит по своим местам в «табели о рангах» прозы 1990-х годов. «Русская литература бывшая «нашим всем» – и кафедрой учителя, и святым словом, и пророчеством, и философией, политикой, социологией, – освобождается от всех этих функций в связи с их легализацией в действительности. Она становится… всего лишь литературой. Много это или мало?» – справедливо задает вопрос критик Н. Иванова.

полная версия текста...